"Русская смерть": вместо отчета
«Русская смерть» была одной из лучших игр в моем более чем двадцатилетнем ролевом стаже. Точно — одной из лучших в плане организации (просто моё почтение, предусмотреть настолько всё, офигенная работа). Явно — самой необычной из всех, на которых я была. Про дизайн, игромеханику и прочие умные вещи уже сказано довольно много, и вряд ли я что-то к этому добавлю: я игрок не самый умненький, зато очень эмоциональный, и эмоционально мне эта игра дала много. Собственно, я и поиграла ровно в то, о чём она была: в проживание связанного со смертью опыта. Как и, наверное, у всех, на старте у меня в голове было некоторое количество аксиом, прописных истин и афоризмов про смерть, а здесь они… ну, сказать «обрели смысл» будет пафосно и неточно, смысл у них был и так. Скорее, получилось прочувствовать это всё через персонажа, ещё раз понять, что за ними стоит и всегда стояло. Поэтому и вместо отчета получается разрозненная подборка эпизодов и размышлений про это.
Человек смертен внезапно
Гузель Кульбаева вообще-то не боялась смерти. Вернее, боялась, но не той. Замужество, угроза которого над ней постоянно висела, — в любой традиционной культуре символическая смерть, и для нее это реально означало бы конец жизни, той, которую она любила, в которой у нее были цели и перспективы, несовместимые с традиционным замужеством. Когда кто-то начал подозревать, что все прибывшие в дом на самом деле умерли, она пожала плечами: ну, если мы не умерли, то я еще могу не дать отцу выдать меня замуж, а если умерли, то уже не выдадут. Но доходить, что такое на самом деле “умерли”, до нее начало уже тогда, когда ей показали ее смерть, и она оказалась вовсе не символической и совсем не той, которой она ожидала и боялась: просто ехали на практику, просто врезались в фуру по ночному бездорожью. Очень просто и именно поэтому очень страшно.
Каждый умирает один
Когда-то мне попалась в книжке фраза, приписанная там же Соломону Михоэлсу: «В смерть каждому приходится уходить одному, в этом трагедия боязни смерти». Не пытаюсь читать мысли мастеров и утверждать, что именно это имелось в виду в той самой сцене, где была машина в роли машины, но это было оно. Сначала мы все вместе, девочки знакомые — Варя, Катерина, болтаем о чем-то, местная тётка за рулём такая уверенная, а потом — грохот, лязг, визг тормозов, вспышка, и дальше каждая ощущает (не видит со стороны, а ощущает изнутри себя, это важно!), как умирала. Каждая поодиночке. Сильная и пугающая сцена (отдельное спасибо игротехам за то, насколько это был кошмар по игре и насколько аккуратно со мной при этом взаимодействовали по жизни). То, что позволило прочувствовать именно это.
Ты можешь что-то сделать, только пока жив
На этой игре много что можно было делать. Можно было собирать и записывать фольклор, за которым и ехала на эту практику (до Гузель, кстати, начало доходить, что всё не просто как-то не так, а серьёзно вот прям вообще не так, когда она поняла, что с морфологией и логикой сказки, описанными стариной Проппом, это не увязывается никаким, совсем никаким образом! Игрок-филолог в восторге). Можно было смотреть на всякие ужасы от собственных трупов в морге до бледного коня (о, этот конь, звезда полигона!!!), дающие постепенно понять, что тут творится на самом деле. Можно было слушать радио, постепенно узнавая, что с нами всеми происходило и произошло, какие наши скелеты повылазили из шкафов и что делают наши ближние и дальние (тут напрашивается еще одна цитата — недавно попавшееся мне у Юрия Трифонова «человек меняется, и порой необратимо, но после смерти»). Можно было слушать и смотреть записи того, что мы думали о себе и других (прекрасное решение попросить нас заранее приготовить эти самопрезентации, но не сказать, зачем) Можно было ловить послания из мира живых и слушать телефонные звонки, пытаясь говорить и не получая ответа, понимать и переживать насчёт того, что до тебя пытаются достучаться, но ты не можешь дать обратной связи. Можно было обсуждать и даже пытаться решать какие-то вопросы, оставшиеся нерешенными и не дававшие покоя в жизни — и это были истории не про само решение вопросов, а вот про ту самую надежду на «может быть, они там помирились, теперь они там вместе…», которая остается не у мертвых, а у живых (отдельно прекрасна была в этом месте линия Лады и Вари, очень хорошо у нас вышло, что Гузель в нее вписалась и делала, в общем-то, то же самое, что умела и могла в жизни девочка из традиционной семьи, воспитанная на том, что семья — святое). Нельзя было сделать то, что все так или иначе пытались: найти или придумать способ выйти из этого дома и этой деревни туда, откуда мы пришли, хотя многие из нас искали и возможности выйти, и возможности связаться. Только дождаться, пока за тобой придут, завяжут глаза и окончательно уведут туда, откуда вообще, совсем, никак нет возврата, а на прощание дадут повидаться с самыми близкими. Не знаю, как остальным, а мне кажется, что Гузель тогда приснилась маленькому брату, чтобы он хоть так сказал ей то, что хотел сказать. Выход из странной деревни есть только в одну сторону. Смерть необратима.
То, что с тобой сделают после смерти, — важно
Отдельное спасибо мастерам за перформансы с похоронами. Я, кажется, стала первой, кто охренел от происходящего настолько, чтобы открыть карточку и в это полезть, и это был один из самых важных и ценных моментов игры. За пределами странного пространства, в которое мы попали, Гузель, наверное, похоронили либо по мусульманскому обычаю, либо, что еще вероятнее, по обычному постсоветскому, и что одно, что другое ей было безразлично. А это были похороны, которых хотела бы она сама, но при жизни не задумывалась: по тенгрианскому обычаю, с “кормлением огня” и курганом. История про ее всегдашний прижизненный интерес к тому, какими были казахи до ислама, про корни, про личный и народный миф, про то, что в Гузель всегда было и всегда просилось наружу, про великую степь, которая всех примет, про понимание, кто ты есть на самом деле, про достоинство, наконец (когда ее выкинуло обратно в игровую реальность, платок она сняла не случайно, и игрок очень рад, что это заметили). Все, кто в этом участвовал, поняли, о чём это было, и говорили о том, что поняли, и большое им за это спасибо.
В смерти все равны
Для начала вместо тысячи слов — диалог наших родноверов-националистов, когда Гузель вернулась: «Ты смотри, Велимир, эту чурку даже русская земля не принимает! — А как будто она нас принимает…».
А так да, все действительно были равны — честные и не очень, богатые и бедные, «чурка» и националист, известная актриса и странненький мальчик, звезды соцсетей и участковый, крестница декана и ее сокурсницы без связей и денег… Все там будем. Все умерли. То, что было в жизни, остается в жизни.
Ну и немного про еще одну цитату: «наши мертвые как часовые». Очень здорово было, когда местные странные люди передавали нам, пришедшим в странную деревню, свои «должности», и вместо прежних стерегущих дом — Хозяина, бабушки-сказочницы и прочих странных личностей оставались мы — встретить тех, кто придет следом, так же передать им свое, а дальше… А дальше неизвестно, потому что никто, даже мудрейший из мудрых и истовейший из верующих в любое посмертие, не знает, что там дальше и есть ли оно.
Благодарности
Спасибо всем-всем-всем мастерам и техам за офигенную игру (отдельно кланяюсь Тайлами за доигровые обсуждения, Алисе за офигенную вводную, попавшую во всё, во что надо, игротеху в роли бабы Дуси — за то, что заметила и оценила ценное для персонажа, и АХЧшнику — за пазик-эвтаназик, базу возле кладбища и машину в роли машины!). «Аквариум», вы огонь, зовите еще на свои необычные проекты, моему паспорту ролевика нужны ваши штампики.
Соигроки, вы круты и прекрасны. Всем огромная благодарность. Отдельно — Лине и Амели за всю нашу историю со Светланой-Ладой и Варенькой, Елене — за то, какое уважение вызывала Катерина, Ольге — за попытки Надежды Алексеевны поддерживать персонажа, Вар за идеальное попадание в образ участковой (меня растил милиционер, знакомые вайбы чувствовались с первого взгляда), Фиме за старую токсичную дружбу (тм), Ивану Сергеевичу (не помню ник игрока) за отголоски девяностых и Ратибору (тоже не помню ник), который переживал, что не додал мне конфликта, но на самом деле еще как додал, и то, что сыгралось, было гораздо сильнее и страшнее, чем поругаться или подраться.
